Загрузка
  • Главная
  • Контакты
  • Известные люди
    о писателе
  • Кем ты будешь, когда вырастешь?

    Долгих Сергей.
    7 лет.

    При поступлении контакт затруднён. Мальчик плачет, дрожит всем телом, на вопросы отвечает односложно. Дезориентирован в месте и времени. Поведенчески выражен аффект испуга и растерянности: оглядывается, втягивает голову в плечи. Психопродукция в виде монотонной речи, повторяет одно и то же: «всё вокруг синее, вокруг война, всё сливается». Поступает в сопровождении мамы. Со слов мамы, состояние развилось остро при посещении магазина, когда мальчик «впал в состояние испуга и растерянности, стал плакать». Домой доставлен в сопровождении соседей, после чего мама вызвала скорую.
    Ранее подобных состояний не переживал, в ведение психиатрической службы не поступал.
    При осмотре пассивен, доступен осмотру, кожные покровы чистые, телосложение пропорционное.
    Неврологически без видимой очаговой симптоматики, зрачки одинаковые, ширина зрачка обычная.
    Из амнеза жизни: родился от первой беременности, без перинатальной патологии, ранний период жизни протекал без особенностей, программа прививок выполнялась в детских учреждениях полностью. Детский сад посещал с 3х лет. Воспитывается мамой. По характеру впечатлительный, замкнутый. В школе успеваемость средняя. Сведений об отце нет. Болел ветрянкой , ОРВИ, ранее не стационировался, наркозов, судорог, потери сознания не имел.

    Диагноз при поступлении: реактивное состояние неясного генеза.

    Ему не было и восьми, а он уже закончил школу. Это покажется странным, ведь вундеркиндом Сережа не был. Сперва Сережа завершил обучение в мечтах: очень уж не нравились ему строгие учителя, сложные домашние задания, да и каникулы казались слишком короткими. Вечерами, лежа на диване в углу единственной в квартире комнаты, которую все семь лет Сережа делил с мамой, он придумывал свою взрослую жизнь. В ней Сережа ездил на белом автомобиле и мог купить все игрушки, которые привлекали взор. В мечтах он был высокого роста, как те, что играют в баскетбол, и обязательно с бородой.

    Ну, а потом вышло, что Сережа в самом деле закончил школу. Вернее, школа для него закончилась. Сережа заболел. Случайно. Он и сам не подозревал, что может вдруг вот так взять и заболеть. Была суббота. Мама послала Сережу в галантерею – у нее заканчивались нитки, а через час его привели домой знакомые мужчины и женщины и с ними незнакомый милиционер. Когда мама увидела Сережу, руки у него тряслись, лицо раскраснелось, он говорил бессмыслицу. Много-много бессмыслицы: о войне и опасности, о том, что все кругом синего цвета, и он боится, потому, что все вдруг стало темным и одинаковым. Люди стояли в дверном проеме, не спешили расходиться, смотрели на Сережу с любопытством. А Сережа не унимался: плакал и рассказывал свое, сколько бы мама не гладила его лицо худыми тонкими пальцами. «Скорая» приехала быстро, без проволочек. Доставила Сережу в больницу. Это случилось в феврале. Мама Сережи шла по клеклой, расползавшейся под ногами земле к Метро. Под желтой мохеровой кофтой она несла новое и страшное знание о том, что отныне и в феврале, и в марте, и в апреле, и во все последующие месяцы, в пути ее будет сопровождать полиэтиленовый пакет со свежим бельем и домашними гостинцами. Гостинцами, которым, как объяснил холеный безразличный психиатр, только и сможет радоваться ее Сережа.

    Все оказалось правдой. Сережа жил в больнице. Он вырос, как и мечтал, в высокого парня. Врачи разрешали ему не бриться – так нравилась ему борода. Изредка бывало, что состояние его стабилизировалось. Тогда маме позволяли взять Сережу домой на несколько дней. И было ей в те редкие счастливые дни невыносимо тяжело и горько и, в то же время, совершенно не важно,  кто засыпает на стареньком диване: Андрюша Плешивцев, имитирующий кошачьи повадки или смелый, отважный космонавт Джо. Отпуск пролетал очень быстро. Мама привозила Сережу обратно, доводила за руку до дверей мужского отделения, откуда тот безмятежно семенил по драному линолеуму в общий холл...

     

    Эрзац

    Катя Тумкина.
    16 лет.

    Поступает по направлению участкового психиатра, в связи с неправильным поведением. К специалистам обратилась администрация детского дома. Девочка ведёт себя агрессивно в отношении окружающих, нарушает нормы поведения, избила учительницу. Поступает в сопровождении педагога-воспитателя. Контактна, ориентирована, без обманов восприятия. Жалоб не предъявляет. Формирует мотивы поступления: «Я избила учительницу, меня хотят наказать и проверить моё психическое здоровье». Интеллектуально-мнестически сохранна. Фон настроения снижен. Неврологически без очаговой симптоматики. Родители воспитанием ребёнка не занимались с 2х лет. Последний контакт с близкими: с бабушкой 10 лет назад. Живёт и воспитывается в детском доме. Со слов девочки, росла и развивалась без особенностей , болела краснухой, ОРВИ, удаление аденоидов возраст 4х лет, отит среднего уха в 8 лет. Со слов педагога пубертат у девочки протекал с нарушениями поведения. В коллективе проявляет себя агрессивно, конфликтно, цинично.

    Диагноз при поступлении: патохарактерологическое развитие личности, психопатоподобное поведение.

    В тихом переулке в центре Москвы стоял детский дом. Поток желающих помочь детям, именитых и не очень, граждан, не иссякал. Здание выглядело привлекательным: свежевыкрашенные розовые стены веселили взор, заботливо возделанный сад навевал мысли о приятном отдыхе. Напоминая латунные часы «Полет» на руке консервативного сорокалетнего мужчины, детский дом являл собой образцовое изделие министерства образования. Менеджеры и клерки, идя тихим московским переулком, сквозь неплотный забор видели нарядно одетых, упражнявшихся на спортивных снарядах подростков, среди которых трудно было не обратить внимания на красавицу Катю Тумкину.

    Около пяти лет в детский дом ее отвела бабушка, папина мама. Маму Катя не помнила, папу тоже. Почему бабушка так поступила, почему не определила в интернат, где дети не теряют связь с родственниками, Катерина не знала. Ни бабушка, ни персонал не объяснили. В те годы детский дом был не так популярен среди столичных филантропов, истории сиротских судеб было некому рассказывать.

    Катя выросла в высокую, ладно сложенную, симпатичную лицом девушку. Если кто-то спросит ее сейчас, как прошли первые дни на новом месте, Катя равнодушно ответит: «Поплакала, потом успокоилась». Поступила она в начале девяностых, росла, бездарно отмеряя время от одних визитеров к другим, от подарка к подарку. В ее зеленых глазах мерцала тревога, природу которой она не могла объяснить. Совсем не хорошие, не светлые мысли терзали маленькое сердечко.

    Катя часто представляла, что все, кого она знает, да и она тоже, вдруг умрут, или с ними произойдет непоправимое несчастье: инсульт, авария, после которой они не смогут за собой ухаживать. Эти картины появлялись в Катином воображении в самых ярких, мелких подробностях. Находясь одна, перед сном, она прокручивала их часами, воображая новые детали. Катя переживала их с такой силой, будто они уже произошли. Пугало то, что никого не было жалко. Ни подруг, ни нянечку Веру, у которой останется больная дочка, ни пухлую Наташу Кривошееву, которая так и не увидит лучшей доли – никого. Рядом с фантазиями шла вина. Не сильная, но все же... Вина оттого, что что бы ни произошло с ее близкими, она ни к кому не испытывает сочувствия, никому не сострадает. Она никого не любит. Откуда приходили мысли? К какому выводу хотели склонить? Почему так сильно, неотступно тревожили ее? Катя не могла с ними справиться, а потому смирилась. Самобичевание стало привычным ежедневным ритуалом, обкрадывало ее.

    К шестнадцати годам Катя осознала ужас своих перспектив. Будущее трудоустройство: за прилавком магазина, в окошке киоска, в школьном гардеробе или еще где-то, отзывалось в Катином сознании серо-желтым оттенком. Цвет, чувствовала Катя, лишь ненадолго усилится замужеством, рождением ребенка, затем изменой мужа. Сама она не изменит – ей дело это казалось утомительным, неинтересным, чисто физиологическим.

    Жизнь как приключение, наполненная планами и надеждами, все меньше интересовала Катю – мир представлялся банальным, предсказуемым, прогнившим. Поступки людей, если Катю попросить, она с легкостью внесет в две колонки: эгоистичные, совершенные в целях корысти, и эгоистично-бессмысленные, содеянные, чтобы подпитать  лень.

    Все более чуждым, противным становился для нее ее же путь, пока окончательно не отгородился толстой тусклой пленкой. Жилось Кате скучно, но и удобно. Подруги казались ей пустой тратой времени. Как заполнить день, прожить его с радостью, она придумать не могла. Собираясь с девочками, разговаривая о любви, близости, косметике, смотря вечерние сериалы, Катя выполняла обязательный ритуал. Нерастраченная энергия, давая о себе знать, сделала суждения ее резкими, поступки жестокими. Все чаще стала придаваться Катя бездумному критиканству, зорко высматривая промахи, недостатки, смешные черты в окружающих. Склоки, оскорбления, сквернословие – ни один день не проходил без них. Горький корень, разрастаясь, отравлял ядом всех, кто с ним соприкасался.

    До этого момента Алла Дмитриевна была для Кати всё равно, что радио. Она не думала ее обижать. Вела себя обыденно. Едва заметно раздраженная, в душе брезговавшая воспитанников, в светло-сером свитере с «катышками», сошла с трамвая, чтобы провести урок. Урок математики, в которой Катя почти ничего не понимала. Так сложились обстоятельства: Катя не успела списать домашнюю работу, в журнальной графе на ее имя было мало отметок. Пятнадцать минут – треть урока – Катя простояла у доски, унижаемая той, о ком никогда не помнила, никогда не думала. Чувство ничтожности длилось недолго, перетекая в ярость: глухую, непроходимую, управляющую. Как тогда она не справилась с равнодушием, так на этот раз не справилась с гневом. В следующий вечер, подкараулив Аллу Дмитриевну, Катя избила ее. Сломала нос, ключицу, ребро.

    Несмотря на месяц, который та провела в больнице, с привычной досадой наблюдая, как других женщин навещают мужья с детьми и возлюбленные, она была удовлетворена. Униженная, несчастная, Алла Дмитриевна, тем не менее, ощущала сладкий тянущий привкус злорадства. В глубине души она давно желала, чтобы с ней случилось нечто подобное. Быть избитой ненормальной – ну разве не лучшее доказательство ущербности этих детей, разве не прекрасное подтверждение тому, что они не вполне люди, их можно презирать?

    Она видела для себя только одну сатисфакцию: сделать так, чтобы последствия поступка преследовали Катю, чтобы прямая Катиной жизни переломилась, уходила вниз до конца Катиных дней. Когда суд ограничился «строгим выговором» и постановкой на учет в милиции, Алла Дмитриевна подняла вопрос о предшествовавшем инциденту девиантном поведении девочки. На педагогическом совете пригрозила подать жалобу в контрольно-ревизионное управление. Катю поместили в психиатрическую больницу.

    Окна с решетками, двери без ручек, открываемые специальным ключом, гегемония санитарок угнетали. Дружба с девочками не прельщала. Особенно не нравились ей те, кто страдал от анорексии - смирные тихони с конформистской бедой. Чтобы не потерять человеческое достоинство, она ежедневно делала зарядку, качала пресс и мышцы ног. По этой же причине не курила - отказалась от борьбы за сигареты, происходившей каждый вечер в туалете отделения.

    Однажды ночью Катя проснулась оттого, что кто-то сидел на ее кровати. Она сильно испугалась, холодок пробежал по спине и рукам. Сделав над собой усилие, села и осмотрелась. Никого необычного не было ни на постели, ни в палате. Девочки спали тяжелым лекарственным сном. Катя залезла под одеяло, накрылась с головой. В его мягкой теплой темноте ей стало безопасно. Закрыв глаза, положив на живот руки, она стала по привычке считать. Возле лица Катя услышала мужской голос. Голос был ей незнаком. Угрожающим тоном голос приказал вращать глазами. Катя не могла не повиноваться. От напряжения и страха у нее свело мышцы шеи. К Катиному счастью никто этого не видел - стояла ночь, она была накрыта одеялом. Голос исчез также внезапно, как появился. Приступ миновал, она смогла пойти умыться, проверить, что с лицом. Четыре следующих ночи Катя не могла заснуть, она ждала, что голос вернется. Но он не приходил. Катя успокоилась, списав то, что случилось, на последствия лекарств.

    Об избиении Катя говорила с вызовом, с гордостью, почти что с бравадой. Она может защитить себя, а это уже немало. Другим девочкам приходилось быть настороже. В больнице Катю держали недолго по местным меркам – пять месяцев. Их хватило, чтобы вволю натешить самолюбие Аллы Дмитриевны. Под неусыпным контролем педагогов и воспитателей, ей предстояло училище. Учебники передали воспитатели. Катя старательно училась в отделении, положив на сердце по окончании семестра в одиночестве выпить бутылку шампанского. Будущая специальность называлась «моделирование и конструирование швейных изделий». По Катиным расчетам заработок должен быть высоким.

    Курс писал тест по материаловедению. Сдав работу первой, Катя покинула класс, вышла за территорию. Стояла ранняя, такая приятная щедрым солнцем, осень. Она направилась в парк. Дойдя до пруда, опустилась на скамейку. Решила, что ей следует отдать себе один из двух приказов: смотреть на воду в пруду, что было самым подходящим, или поднять с земли оранжевый лист и любоваться им. Вода была обезображена торчащими из нее палками, пластиковыми бутылками, плавающими, как медузы, целлофановыми мешками. Смотреть неприятно, ее могут счесть странной. Взяв лист, Катя выпрямилась, изящно подогнула под себя ноги. Ни одной мысли не было в ее красивой головке, ни одной эмоции на лице. Стараясь не забывать вертеть в руках лист примерно каждые двадцать секунд, Катя чуть вздернула брови – ведь так, кажется, должна вести себя молодая романтичная девушка, жизнь которой только набирает обороты?

    Пройдут десять лет. Катя станет лучшей портнихой в ателье, куда устроится по окончании училища. Сбудется ее прогноз. Цвет, с годами ставший из серо-желтого бурым, ненадолго усилится замужеством за человеком, которого Катя никогда толком не разглядит, затем рождением ребенка, которому Катя даст лишь эмоциональный холод, затем предательством мужа. Все силы и помыслы отдаст Катя делу, выстроив башенку амбиций, которые подглядит у других. Так надо, это поощряется. От скуки, для повышения авторитета, будет вступать в баталии с коллегами. Целью станет выжить того, кто как она, претендует на приз в забеге.

    Не раз Катерина будет госпитализирована в психиатрическую больницу. С годами голос, что приходил в палату, вернется. Он приведет с собой другие: детские и женские, одобряющие и императивные. Они будут мучить ее, принуждать застывать в немыслимых позах. Находясь в больнице, Катя найдет лучший выход из возможных – не думать о том, что происходит, не мыслить будущего, а каждое утро заставлять себя дышать. Вдох-выдох; шаг-поворот; поручение; вдох-выдох… К, сожалению, последующие дни, дни свободной Кати, она намеренно отдаст во власть этого сценария. В самых важных моментах она выберет не то, чего по-настоящему достойна. Она выберет эрзац. Вроде и так и сойдет, вроде, на что-то похоже, этим можно быть… Изредка спрашивая себя, что хочет ее сердце, в чем ее призвание, долг, что заполнит пустоту, яму, ноющую в груди, перебрав все доступные варианты, Катя не будет находить ответа. Безволие породнит больную шизофренией Катю Тумкину с миром разумных расчетливых, нормальных людей. С теми, кто ставит знак равенства между раскаянием и сожалением, с теми, для кого сожаление означает досаду, что их поймали. Людей, которые редко задумываются, часто страдают. Людей, которые полжизни проводят, жалея себя, на вопросы собственных детей поспешно отвечают: «такова жизнь», и прячут глаза…

    Черешня

    Лена Волкова.
    16 лет.

    Поступает по направлению участкового психиатра. На учёте с раннего детства. Ранее неоднократно госпитализировалась с диагнозом олигофрения в степени имбицильности. Данная госпитализация связана с ухудшением состояния. При поступлении апатична, пассивна, подчиняема. Жалоб не предъявляет. Интеллектуально мнестически выраженное снижение. Словарный запас не соответствует возрастной норме. Неопрятна, за собой не ухаживает. Галлюцинаторно-бредовой симптоматики не обнаруживает. При осмотре телосложение диспластичное, астеничное, без выраженных вторичных половых признаков. Питания пониженного. На теле свежие и старые гематомы и ссадины. Локализация плечи и грудь. Со стороны неврологии без грубых нарушений.

    Диагноз: олигофрения в степени имбицильности.

     

    Пятый день июня стал счастливым в жизни Ленки. Только она об этом пока не знала. Ленка, стоя на койке, мерно приговаривала: «Я плачу...». Голос у нее был низкий, тягучий, будто Ленка говорила из утробы.

    Возле дверей сидели санитарки. Одна справа, другая слева, охраняя выход из палаты. В целом, бездействуя, каждая из них с наслаждением отдавалась мещанским мыслям. «Побубнит, потом ничего, расхочется» - сказала Груша напарнице. Груша была уверенной и оттого ленивой. Хотя, скорее всего, Груша была безразличной – так думал каждый, кто сталкивался с ней в рабочие часы. Никто и не помнил, как было ее имя. То ли Любовь, а может быть, и Валентина. Все в отделении, кто мог разговаривать, давным-давно называли ее Грушей – такое было у нее сложение. Богатырский рост, широкая кость, фигура, повторяющая очертания известного фрукта. Надо сказать, Груша на прозвище обижалась. Хотя, кто поручится, обозлилась она благодаря насмешкам пациенток, или злость поселилась в ее могучем теле задолго до прихода на должность санитарки. «Нормальный сюда работать не пойдет. Здесь же концлагерь – вот они и идут, чтоб издеваться вволю над людьми. Зарплата копеечная, зато не накажут, кто поверит психам?» - говорила Анжела, когда между девочками заходил разговор на эту тему.

    - Я плачу... Я Плачу. Я ПЛАЧУ! А-а-а-а! – Ленка кинулась прочь из палаты.

    Ловко, даже с озорством подставленная нога не дала ей выбежать. Коридор узкий, Ленка длинная. Носом ударилась она о плинтус. Ленке стало резко больно, она заплакала по-настоящему. Плакать Ленка умела: громко, вкладывая в плач всю свою шестнадцатилетнюю мощь. Нога, что сбила Ленку, вернулась на место. Груша – огромная, белая, не произнося ни слова, пошла доставать из сейфа аминазин.

    Не сказать, что произошедшее вызвало в среде обитателей палат сострадание к Ленке. Эти случаи были привычны, на Ленкины беды никто не обращал внимания. Плача, она раздражала остальных девочек, ведь за девочку ее никто не считал. Ну что может быть за девочка, которая заявляет с гордостью: «Я выдираю волосы из своей курицы и ем их!». А затем это демонстрирует. Все потешались над ее выходкой. Те в особенности, кто этому ее научил. Каждая могла и любила пнуть Ленку ногой, облить кофейным напитком из столовой. Ее обучили пить из унитазов, вылизывать ерш.

    К Ленке редко приезжала мама. Если и бывала, то делала все скоро, деловито: быстро кормила Ленку, быстро переодевала. Омерзительно ей было с Ленкой находиться. Бывали у Ленки в палате монахини, но приходили они не к ней. Они заботились о тех, кто болел очень сильно, не мог есть, передвигаться. Когда бывали монахини, Ленка пристраивалась за их спинами и долго, внимательно могла наблюдать как они моют, переодевают, кормят.

    Пятого июня мама приехала повидать Ленку. Приехала с черешней, шестилетним братиком, с мужем. Он не был Ленке папой, а черешни был целый пакет. Может быть, даже килограмм или полтора. Благодаря красивым большим сочным ягодам Ленка со своим пакетом на целых полчаса превратилась в центральную фигуру отделения.

     Девчонки, не обращая внимания на смрадный запах, сев плотным рядком, ели на Ленкиной кровати. Благо, скупости в Ленке не было.

    - Ленка, ты про секс что знаешь? – томным ироничным голосом спросила отщепенца Анжела.

    - Не знаю... – утробно протянула Ленка.

    - Да она и слова-то такого не слышала, - откомментировали остальные.

    - Ты лучше скажи, Лен, мужчина был у тебя?

    - Был, - все с тем же выражением ответила она.

    Последовал взрыв смеха. Но кто-то продолжил:

    - А кто у тебя был? – девочки хихикали, предвкушая нелепый ответ.

    - Дядя Гоша.

    - Кто это, дядя Гоша?

    - Он не мой папа.

    Девочки переглянулись.

    - Лен, покажи – как ты с ним была...

    И Ленка худыми длиннющими руками и ногами показала...

    В этот момент зашла в палату Ленкина мама, а с ней маленький брат, и дядя Гоша. Девочки замолчали. От нового старшного знания дядя Гоша стал похож на дьявола. Захотелось выкрикнуть ему что-то ужасное, обидное, чтобы все кругом узнали. Только одна Ленка, раз подняв на них огромные серые глаза, продолжала есть. Видимо, ничего не понимала. Те засобирались. Когда уходили, никто не попрощался. Ленкина «семья» не считала Ленку и девчонок за людей, девочки прощаться тоже не стали.

    На тихий час все разошлись по своим кроватям. Каждая лежала и чувствовала что-то свое, глубокое, как будто это случилось с ней, а не с Ленкой. Подошел к концу дневной отдых, отмерцал никем не замеченный летний день. Жестокость вновь засверлила в девочках, забрезжила. Потихоньку, начиная с малого, Ленка вновь стала для них уродом. Что нам, скучно жить, больно жить. Ленка не обидится – она не умеет. Полежит ночь, попричитает: «Я плачу, Я плачу». Что она нам сделает?

     

    Анжела

    Анжела Парамонова.
    17 лет.

    Поступает по направлению участкового психиатра. К специалисту девушку привела мама, которая обратила внимание на изменение состояния душевного здоровья. Со слов матери, девушка замкнулась, почти перестала есть, проводит большинство времени в постели , настроение постоянно снижено. Незадолго до этого эпизода стала проявлять повышенное внимание к своей внешности. Контактна, на вопросы отвечает в плане заданного, внешне гипомимична, фон настроения снижен. Жалуется на потерю энергии, отсутствие аппетита, сниженное настроение более чем в трёхнедельный период. Своих переживаний до конца не раскрывает, упоминает, что обеспокоена своей внешностью. Соматически питания пониженного. Без патологических рефлексов. Судороги, потери сознания отрицает. Отмечает нарушение месячного цикла.

    Диагноз: астено-депрессивный синдром, дисморфофобия.

     

    Поначалу ее хотели назвать Машей, но экзотика взяла свое. Анжела была мулаткой. Обладательница черных, в разные стороны курчавившихся волос. Фигура Кармен – коренастая и крепкая. Широкий нос, пухлые губы – все это составляло заслугу отца, которого Анжела никогда не видела, даже не знала, как того звали. С русской стороны ей достались глаза: синие и холодные – от мамы; отчество Васильевна – от дедушки.

    С самого детства она была независимой. Независимой была и мама Анжелы, Ирина Васильевна. Так, по крайней мере, считалось среди маминых родственников и друзей. Жили они всегда порознь, словно две сожительницы. Даже в самом юном Анжелином возрасте мама предпочитала восполнять лишь материальные потребности дочки. Накормила, постирала – гуляй себе, иди. Встанет иногда маленькая Анжела рядом с мамой, хочется ей обнять ее, приложиться головой к маминой груди и уснуть. А чувствует – нельзя ей. Мама холодная сидит, даже не смотрит. Какие тут объятия...

    Анжела оказалась восприимчивой, к такому обращению, привыкла и отвечала тем же. Учиться ей не хотелось. Способностей особых она в себе не замечала, о тройках Анжела не печалилась. Гораздо больше ее интересовали наряды, заколки и тени для век. К ним она относилась серьезно, подобно большому специалисту, зная толк в женских хитростях. Эта страсть не лишала ее характер сильной, почти мужской воли. Общалась она исключительно в подобном ей женском кругу – среди тех, кто себя не знал и не ценил. Анжеле, как и ее подругам, все время не хватало идей и, главное, средств. Мама ее никогда не баловала, а значит, и взять деньги Анжеле было негде. Работать, несмотря на семнадцатилетний возраст, ей как-то не хотелось.

    В больницу Анжела попала, украв. Мать будто ждала от нее этого. Так Анжеле показалось, когда узнав о пропаже, к слову, довольно значительной, мама по справочнику оперативно вызвала психиатрическую перевозку. Больно было Анжеле внутри, но никому она это не показала. У девочек в отделении, изнывавших в замкнутом пространстве, Анжела вызывала ощущение беспечной курортницы, сделавшей остановку здесь, в палате, чтобы потом с легкостью и новыми силами продолжить путь.

    Персонал любил ее. В полном безразличии к хаосу, их окружавшем, она была им равной. Медсестрам нравилось поговорить с Анжелой после отбоя; особенно Наталье Андревне, которая, будучи замужем, и только обзаведясь ребеночком, бегала за долговязым прыщавым охранником мужского корпуса. Наталье Андревне женская суть виделась в топкой лжи и притянутых за уши страданиях. Анжела же могла часами слушать ее, зная, что за это Наталья Андревна угостит ее сигареткой и разрешит покурить, пока никто не видит. Ее недолюбливала только Груша. Анжела казалась ей верхом эстетической красоты. Она ее стеснялась, в стеснении могла лишний раз вколоть снотворное.

    В целом Анжеле в отделении жилось неплохо.

    - За что ты здесь? – спрашивали девочки.

    - Я – трудный подросток. Так мама врачу сказала, - спокойно отвечала Анжела, - Но меня выпишут через шесть месяцев, это точно, - в синих ее глазах начинали играть веселые искорки.

    Ирина Васильевна не обманула дочку. Через полгода Анжела вернулась домой, но с жестким условием: с этого момента она сама должна о себе заботиться. Слишком долго она пользовалась маминой добротой – целых семнадцать лет. Анжеле срочно нужно было подыскать работу. И, поскольку любить себя Анжела не умела, то работой ее стало обслуживание кавказцев на дискотеке «Парадиз» в Нагатино. Кавказцы были не то чтобы очень богатыми или обходительными, но, ничего, Анжеле хорошо удавалась ее новая жизнь. Разве что и другие девочки хотели зарабатывать. Но с этими Анжела договаривалась, либо запугивала методами, которые придумывала ее косная, искалеченная душа. О маме она почти перестала вспоминать. Красивая модная одежда – предмет ее вожделений, веселые пьяные ночи, не до того ей было. Разве что иногда, проснувшись утром, Анжела пила чай, ела хлеб с колбасой – колбасу она очень любила. В кухне, залитой зимним светом, шли по телевизору новости. Тогда Анжела вспоминала те же новости, только из детства, и маму – неприступную, чужую такую. Прикусывала кулак, чтобы не закричать от одиночества и страха.

    И невдомек ей было, что по ночам Ирина Васильевна плачет, надрываясь, ненавидя свою ошибку, свою юность и проклятое слово страсть. Страсть, которая, продлившись так недолго, все же исхитрилась над ней насмеяться. И никуда-то теперь ее не уберешь, не сбежишь. Вечно будет она преследовать Ирину Васильевну коренастой фигурой, черными кудрявыми волосами. Пропади они пропадом...

    Воробей

    Титова Дарья.
    14 лет.

    Поступает по направлению консультирующего врача из приёмника-распределителя в связи с суицидальной попыткой. При осмотре контактна, мотивы госпитализации формирует «меня хотят проверить, но я здоровая». Кроме боли в травмированной руке предъявляет жалобы на боли внизу живота и при мочеиспускании. Самопорезы предплечья неглубокие. Со слов сотрудников приёмника-распределителя, в душевой совершила самопорезы стеклом в присутствии других детей, помощь была оказана сразу, и девочка находилась под индивидуальным надзором. Со слов девочки: «я порезала себе вены, чтобы меня пожалели». Сообщает, что снова желания резать руки не имеет. Ориентирована, обманов восприятия нет. Фон настроения снижен. Соматически: без неврологических знаков, на стопах грибковые поражения, на волосистой части головы обнаруживаются гниды

    Диагноз: Суицидальная попытка с демонстративным мотивом, педикулёз, трихофития стоп.

     

    Даше Титовой по прозвищу «Воробей» было четырнадцать лет. В лечебницу ее доставили милиционеры. Привезли из приемника, куда она попала прямиком с вокзала. Нажаловалась торговка – Даша у нее воровала. Вся в шрамах, обстриженная, маленькая и нескладная, Даша прожила на вокзале пять лет.

    В Москву из Твери она приехала вдвоем с братом. Дома, на улице Лесной, для них не осталось места. Слишком много у родителей было друзей, слишком много водки они приносили. Когда зарезали и съели собаку, Даша с братом решили бежать. Добравшись в Москву на электричке, остались на вокзальной площади – куда идти дальше, они не знали; спали днем, на входе в Метро, где был теплый воздух. Однажды брат пришел с незнакомыми ребятами. Покрутился пару дней, топча грязный снег кирзачами, да и исчез с новыми друзьями. Даше было двенадцать.Так она осталась одна.

    Забрали ее пятого июня. Даша оказалась за надежными дверями отделения. Ей выдали халат: байковый, желтого цвета, в крупную зеленую клетку. Выдали ночную рубашку. И это было хорошо. Кормили просто так, четыре раза в день, не меньше. Кровать тоже была своя, отдельная. Лежа на ней, Даша представляла себя в маленькой прямоугольной квартире, светлой, душной, защищенной. Палата, куда Дашу определили, была большой, условно поделенной на две половины. На первой лежали девочки здоровые, сильные и красивые, глядя на которых у посетителя возникали серьезные сомнения о необходимости их пребывания в лечебнице. Девочки как девочки, и всё тут. Постели на другой половине были отданы девочкам больным.

     

    Не совсем больным, как во второй палате, где стоял невыносимый запах – санитарки брезговали и боялись заходить туда. Во второй палате жили такие как Ленка, неизлечимые. Те, с другой половины, выглядили вполне хорошо. Среди этих девочек были и очень красивые, и способные. Разница была в недуге, отчетливо заметном у каждой: в глуповатом бессмысленном выражении лица, в вялых движениях, неожиданных неадекватных поступках. К ним по два, а к некоторым и по три раза в неделю приходили мамы. К ним и положили «Воробья». Здоровые не принимали ее. Им она казалась грязной. По своему статусу «Воробей» мало чем отличалась от замкнутой рыжей Яны, с которой никто не общался. Вот уже десять месяцев Яна почти не вставала с кровати, откуда подавленно смотрела за происходившим вокруг. Она никогда не снимала черной майки и серых спортивных штанов. На майке был логотип какой-то рок-группы, но от времени его было не различить. Неизвестным образом ее мама договорилась оставить Яну пожить в отделении до тех пор, пока не сможет ее забрать. За десять месяцев она приехала к дочери лишь раз. Привезла блок сигарет, который Яна бережно сохранила, спрятав в матрасе. Женщина выглядела потерянной, вела себя суетливо. Она приезжала сказать дочери, что ей негде жить, нечем кормить ее и себя. Почему, мама не объясняла.

    - Сколько же мне здесь быть, мама? – восклицала Яна.

    - Потерпи, дочка, - был ответ.

    Не приняли «Воробья» и санитарки. И для них она была грязной. Маленькая толстая Марина, едкая на язык, гордившаяся длинной косой, покрашенной в цвет «баклажан», на потеху остальному персоналу, ужасалась Дашиным ступням. Ступни действительно требовали лечения и ухода. Однако выдать из хозблока Даше кусок пемзы Марина нужным не считала.

    «Воробей» пришел больным, растрепанным, пусть таким и будет. Дашу тревожило пренебрежительное отношение. На вокзале, среди мусора, среди ругани и жестоких ребят было не сладко, но она была всем равной. В больнице с ней никто не общался. Ее ни разу не отвели на беседу к врачу, как это делали с остальными. То же и во время дневных обходов – врач не обращала на нее внимания, не задавала вопросов. Это еще больше угнетало «Воробья».

    В конце концов, отчужденность толкнула ее на отчаянный шаг. Днем, в общей комнате, где девочки рисовали и бесплатно складывали полиэтиленовые перчатки (приработок педагога-воспитателя), дождавшись, пока Груша выйдет, Даша решилась бежать. Ночная рубашка и байковый халат ее не волновали. Бывало, живя на вокзале, она одевалась гораздо более нелепо. Даша быстро сорвала шторы с карниза и связала их крепким узлом. Длины не хватало – придется прыгать.

    В комнате сидели несколько девочек. Молча, с недоверием, они наблюдали за ней. Даша закрепила конец шторы за батарею и взялась за стул. Один удар, второй, третий, четвертый... результата не последовало.

    - Окна-то, видать, непробиваемые, - сказал кто-то за ее спиной.

    Поняв, что Дашу постигла неудача, девочки засмеялись.

    - Силенок маловато, «Воробей»! Позови вшей, пусть тебе помогут!

    Отчаянно, воровито, Даша выбежала из общей комнаты, юркнула в палату. Легла на кровать, укрылась одеялом и пролежала так до утра. Поступок ее не остался незамеченным. Кира, ненавистная всему отделению, донесла на нее. На вечернем приеме таблеток Даше сделали укол аминазина. В журнале лекарств рядом с ее именем появилась цифра три – три укола в день. До этого Даша принимала только желтые шарики витаминов.

    На прогулку ей связали руки поясом от халата. От чувства несвободы с Дашей случился припадок. Больше она не ходила гулять. Воспитатели были только рады – меньше проблем.

    Большой серый ком образовался в Дашиной груди, в Дашином горле. Вскоре она  все-таки нашла общий язык с девочками: у тех, что были больны, украдкой по ночам воровала продукты, привезенные родителями. Когда здоровые девочки бегали курить, она их караулила, доходила до последней степени унижения, выпрашивая  сигаретку. Девочки кидали на пол докуренные бычки. Даша умела подцепить их двумя палочками, выдранными из веника, стоявшего в углу, чтобы сделать одну или две бесполезные затяжки. Что изменилось в Даше? В сущности, ничего. Разве что на прозвище  она стала обижаться – у других ведь есть имя... По ночам от тоски и стыда у Даши сосало под ложечкой.

    Что будет дальше? – был главный вопрос, мучивший ее. Следующей весной Даше Титовой исполнилось пятнадцать лет. Она все еще жила в больнице. С  жадностью Даша «Воробей» ожидала дня совершеннолетия, когда, верила она, ее выпустят на волю.

    Кира

    Кира Кораблёва.
    17 лет.

    Поступает по направлению из детского дома. Присутствуют грубые нарушения поведения, несопоставимые с пребыванием в детском коллективе. Впервые госпитализирована в возрасте 12 лет с диагнозом слабоумие. Ребенок из дома малютки, родители не установлены. Нарушения развития выявлены педиатрами в возрасте 2х лет. Росла и развивалась с нарушениями социализации. До 12 лет училась в общеобразовательной школе. Многократно госпитализировалась с диагнозом: смешанное расстройство поведения эмоций. На момент осмотра без острой психотической и неврологической симптоматики. Мотивы госпитализации рационально не осмысляет. Ориентирована в месте и времени собственной личности. Неряшлива, за собой не ухаживает. При осмотре жалоб не предъявляет.

    Диагноз при поступлении: Умственная отсталость в умеренной степени (имбицильность).

    Слабость Киры была в ее обозленном сердце. Оно ее погубило. Кира была самой давней и, по мнению большинства, самой безнадежной участницей спектакля под названием «подростковое психиатрическое отделение». Ее привозили в больницу с двенадцати лет. Каждый раз это были все большие сроки: девять месяцев, год, полтора года. Со временем врачи перестали говорить с ней о выписке. У Киры было много проблем. Неспособность к обучению – так было записано в отчете Еленой Анатольевной, воспитателем детской комнаты; той самой, что подрабатывала на перчатках.

    Результатом этой записи стал другой отчет, в котором стояло страшное полое слово «слабоумие». Получение диагноза закрыло Кире двери в классную комнату, где можно было вырезать из бумаги цветы, рисовать, изредка слушать музыку и смотреть телевизор. Она могла испортить имущество, помешать остальным пациенткам, могла устроить бунт. Кира месяцами слонялась по больничным коридорам.

     Санитарки доверяли ей разные поручения: то пол помыть, то собрать в мешок послеобеденные объедки. Задания давали брезгливо, нехотя, а Кира хотела дружить. Постепенно, не сразу, в Кире засела злость. На фоне лекарств и депрессии она стала      огрызаться с персоналом. Те хамили в ответ, унижали за внешний вид.

    Кира была невысокого роста. Располневшая, обрюзгшая из-за гормональных препаратов, она редко мыла длинные черные волосы, практически за собой не смотрела. Глаза у Киры были черные, маленькие, глубоко посаженные. В них боялись смотреть. Рот у нее тоже был маленький, как у куклы, подбородок скошенный, невыразительный. Разве что щеки всегда горели ярким розовым цветом – от раздражения. Кожа шелушилась. Изредка Кире удавалось стащить или выпросить какой-нибудь крем. Тогда она с наслаждением размазывала его по розовым щекам, по выпуклому лбу, по крючковатому носу.

    Лицо было где сухим, а где, особенно на носу, жирным; от крема появлялись прыщи, что очень удручало. Одежда на Кире всегда была старая: чаще всего больничный халат и ночная рубашка. Роскошь, если кто-то оставит спортивный костюм после выписки. Персонал из жалости отдавал ей резинки, чтобы Кира могла собирать волосы в хвост. Но резинки часто рвались - облик ее становился еще более пугающим.

    Кира особенно сильно ненавидела тех, кого быстро выписывали. В эти дни, дни выписки, она не выходила из палаты. Сидела в рубахе, накрыв халатом голову. Раскачиваясь, лелеяла обиду. Кира могла просидеть и пять, и шесть часов; рычала – так было ей невыносимо, такое было горе… Если же случалось, что у кого-то сорвалась выписка, Кира вихрем мчалась к несчастной. Та безутешно, трогательно плакала, в Кире вспыхивал адский огонь. Она садилась на соседнюю койку и грязно ругалась, взвинчивая себя, пока не начинала прыгать по кровати жертвы. Неистово крича, Кира пыталась укусить ее и оцарапать. Обычно, минут через двадцать, Киру привязывали. Санитарки волокли ее, чаще всего за волосы, на ходу доставая четыре веревки – для рук и ног. Сделав укол, раздевали. Так, привязанная, накрытая простыней на голое тело, Кира проводила время.

    Интервал увеличивался по мере того, как Кира становилась все свирепее, пока не стал достигать двух, а то и трех суток на вязках. Судно ей не подносили. Она превращалась в зверя. Настал момент, когда люди поняли: что-то извне управляет Кирой. В ней появилась невероятная для ее комплекции физическая сила. Теперь, прежде чем связать Киру, санитарка Марина, а вместе с ней медсестры Катя и Наталья Андревна, звали на помощь двух охранников из мужского корпуса. Да и тем приходилось с Кирой нелегко. Один из них, Стасик, был предметом вожделения Натальи Андревны. Это о нем она думала, выскакивая на работу из крошечной кухни, где завтракала с мужем, мамой и годовалой дочкой. Пока Киру скручивали, Наталья Андревна старалась коснуться Стасика бедрами, ягодицами. Выходками Киры она была даже довольна.

    В очередной перепалке с персоналом Кира услышала:

    - Когда тебя уже заберут отсюда!? Сил никаких нет! – гневно, высокомерно сказала Груша.

    - Никто меня не заберет! Буду вечно здесь сидеть! Всю плешь тебе проем!

    - А вот заберут! Поедешь, как миленькая, - не осталась в долгу Груша, несмотря на то, что главный врач строго предупреждала ее и остальных ничего Кире не говорить,

    - Тебе когда восемнадцать? Через месяц? Вот и поедешь, не переживай. Там с тобой никто канетелиться не станет! – Груша грубо отпихнула ее от себя и скрылась в подсобке.

    Киру словно ударили по лицу металлической рейсшиной. В беспамятстве она бросилась к кабинету главврача и заколотила в дверь. Оплывшее маленькое тело сотрясали рыдания. Она стучала в дверь, молила выйти кого-нибудь с ней поговорить. «Ведь это все неправда... Неправда все!» - хрипы вырывались из ее груди. Никто к Кире не вышел.

    До своего восемнадцатилетия ей все же удалось собрать скудную информацию, о месте, куда ее увезут. От старшей сестры она узнала, что стационар находится за городом, там много сосен, что, как ей объяснили, очень хорошо для здоровья, и оттуда не возвращаются.

    Первые несколько дней после рокового известия Кира подходила буквально ко всем, кто, как ей казалось, мог повлиять на это решение. Часами просиживала возле ординаторской, возле подсобных дверей медсестер, приставала даже к родителям девочек. Ее боялись. Обещания и клятвы сменяли оскорбления, плач – плевки в лицо. Кира была в отчаянии, целыми днями металась и маялась от ужаса, она почти не спала, когда, наконец, ее накрыло безумие. Уже не ощущалась разница: быть привязанной или свободной, мокрой или сухой, находиться под воздействием лекарств или быть трезвой. Кира не чувствовала всего этого. Ненависть застлала ей глаза.

    До отъезда Киры оставались сутки. Утром закончился дождь, моросивший всю ночь. Дежурные убрали жестяные кружки из столовой, положили остатки хлеба и яиц в помеченный краской контейнер. Где-то между десятью и одиннадцатью часами в дверь отделения позвонили. Поступила новенькая. Высокую красавицу Аню Теплову доставили с анорексией. Болезнь уже оставила на ней уродливый отпечаток. На вопрос девочек как ее зовут, она так и отвечала: «Теплова Аня» пресным, безжизненным голосом. Аню привезли родители – папа и мама. Обстановка была новой, и родителям разрешили проводить девочку до палаты. Правило помещать новеньких сперва в палату к тяжелобольным никто не отменял. Через пятнадцать минут родители Тепловой Ани потребовали встречи с заведующим отделением. Через тридцать минут они договорились с главврачом о расписке, по которой отказываются от лечения своего ребенка в стационаре и забирают под личную ответственность. Вернуться за Аней им сказали через час.

    Аня ожидала родителей на диванчике. Вид у нее был умиротворенный, благостный. Сидя на посту, Груша и Марина скучали.

    - Повезло девке... – сказала Марина.

    - Была бы не чокнутая, тогда бы повезло. А так... Что она понимает? Полузверь... – со злобцой ответила Груша.

    Если бы те, кто месяцами грезил о выписке, о визите мамы, о добром взгляде, слышали слова Груши, то, наверняка, гневно осудили ее. Облепив Аню Теплову так, что ей стало тошно от непривычных резких запахов, девочки сидели тихо и представляли, что это вот так, запросто, забирают их. Отдавшись мечтам, они совсем перестали замечать проклятия, посылаемые всему миру связанной Кирой. На следующий день Киру увезли навсегда. Туда, откуда нет возврата. Теплова Аня тоже уехала навсегда. Домой. Родом Кира была из детского дома, откуда за все эти годы к ней никто не приехал.

    Не имеешь права

    Кривошеева Наталия.
    15 лет.

    Поступает из детского дома по направлению участкового психиатра. Из анамнеза известно: мать лишена родительских прав, в детском доме с одиннадцати лет. Ранее не госпитализировалась и к психиатру не обращалась. Направлена в связи с изменениями поведения: самовольно покидает детское учреждение, неуправляема. В 14 лет сделан аборт. Имеет тенденцию к половой распущенности. В контакте малопродуктивна. На вопросы врача отвечает односложно. Свою ситуацию критически осмысляет мало. Замкнута. Без острой психической патологии на момент осмотра.

    Диагноз: Смешанное расстройство поведения эмоций.

    Наташе Кривошеевой пятнадцать лет. Она мало что знает о своих родителях. Отец в тюрьме, это сильно огорчает Наташу. О нем она говорит с обвинением. На вопрос о матери Наташа лаконично отвечает: «Гуляет…». Произносит она это так, будто речь идет о нерадивом ребенке, который глуп, запутался. Что тут поделаешь…

    Наташины глаза, красивого светло-карего цвета с золотистыми крапинками, лучатся ласковым светом. Выражение их загадочное, спокойное, вместе с тем глуповатое. От этой необремененной доброты, каждого, кто встречался с ней взглядом, на минутку касался покой.

    Внешность Наташи несуразная, устрашающе-комичная. Маленького роста, полная, с неуклюжими манерами. При ходьбе она ритмично переносит вес тела с одной стороны на другую, что делает походку мужской. Маленькие руки с короткими пухлыми пальцами. Про такие руки Анжела однозначно высказалась, что их лучше всегда держать за спиной. Голова у Наташи слишком крупная, не соответствует телу. Маленький, приплюснутый нос, большой рот с пухлыми губами, в котором отсутствуют несколько зубов. Густые коричневые волосы, тусклые, неопределенного оттенка, пушатся, создавая впечатление, будто голова покрыта десятками маленьких проволочек.

    С детства она была непоседливой, неряшливой. Девочки не любили ее. Часто они уединялись где-нибудь в уголке и подолгу обсуждали свои секреты. Наташу с собой не звали. Ей оставалось стоять, пристроившись неподалеку, ловить обрывки разговоров. То же и ребята сторонились Наташу. Им она казалась чересчур мягкой, не понимала многого из того, чем жили они, слишком старалась понравиться. Ей тоже хотелось, очень хотелось войти в их компанию, быть частью их мира, занять свое единственное, уникальное место, на котором ее будут ценить.

    Наташа мечтала, что когда-нибудь ляжет спать и проснется красавицей. Чудесную перемену она представляла себе до мелочей: ей хотелось иметь смуглую кожу и светло-русые волосы, плавные движения и обворожительный взгляд. Вот, представляла она, подойдет однажды к зеркалу, а оттуда на нее будет смотреть обольстительная женщина. Внутренне все та же, но внешне совсем другая. Такая, что никто уже не обидит, никто не попрекнёт… Или, мечтала Наташа, пусть случится как в кино: на несколько минут ее тело пронзит огонь, внутренности, кожа, голова сожмутся от боли – и настанет заветное преображение.

    Даже во сне Наташа чувствовала себя разделенной с миром. Ей часто снилось, что она стоит в темном пространстве. Было неясно, что это: помещение или улица, где находятся земля, стены, потолок, есть ли они вообще… Наташа слышит разговоры, смех. Она слышит их очень хорошо, так, будто они совсем рядом. Но внутренний ее человек знает, что ей никак к ним не пробраться. Были и другие сны. В таких снах нечто хорошее почти случалось, оно вот-вот должно было произойти. Но в решающий момент, как например, во сне, приснившемся ей в Новый год, когда мама уже протянула к ней руки для объятий, Наташа вдруг понимала, что это лишь снится ей. Прекрасный сон, который мог долго служить ей тайной опорой, обрывался, ничем не окончившись…

    Успехов в учебе и в творчестве Наташа не добилась. Признание, удача были для нее недоступны. Каждый день проходила она мимо них, словно бедная девушка, которая ускоряет шаг, идя мимо витрин дорогого магазина. Наташа заболела фурункулезом. Плотные красные узелки стали появляться на щеках, на носу, на груди, руках и пояснице. Болезнь заставляла ее мучиться. Наташа везде брала с собой баночку салицилового спирта, постоянно смазывая ненавистные «прыщи». Вечером по полчаса терла лицо мылом, чтобы оно перестало быть таким жирным. В ответ лицо стягивало так, что невозможно было спать. Тональный крем только усугублял ситуацию. Со временем она привыкла. Стала носить просторную одежду, чтобы не ощущалось трение, старалась меньше находиться на солнце. Бывали дни, когда прыщей становилось очень много. У Наташи болела голова, поднималась температура, она ощущала слабость. В такие дни она уходила в спальню и подолгу лежала в темноте.

    Настал теплый московский май. Сладкая, щекочущая ноздри атмосфера, царила в детском доме. Люди сбросили с себя черное и коричневое. Те, кто постарше, облачились в бежевое, яркое одели молодые. Наташе купили джинсовые бриджи и топ. Она стеснялась фурункулеза, обострившегося в жару и складок на животе - поверх него надевала белую мужскую рубашку.Те, кто был посмелее, складывали тела в стремительные романы; остальные, стараясь не отставать, нагревали воздух флиртом. Первая красавица Лиза Колосова обзавелась любовью с главным силачом Парамоновым Колей.

    Общество, будто проведя тайное совещание, решило, что Наташу не должно касаться происходящее. Те мальчики, что были попроще, невзрачные мальчики, все равно тянулись к девочкам интересным, аккуратно причесанным, нарядным. Туда, где были смех, нехитрые попытки ухаживать, где долговязые ребята сжимали по вечерам в объятиях сговорчивых подруг, ее не приглашали. А как ей этого хотелось! Хотелось до дрожи в полных ногах, до боли в груди, до обморока… Наташа не знала, что делать с этим чувством, не знала, куда запрятать его. Просыпаясь утром, она усилием воли запрещала себе думать об этом, запрещала хотеть этого. Но в течение дня навязчивые желания: желания взглядов, прикосновений накидывались на нее. Ей не совладать с ними… В пятницу вечером администрация устроила дискотеку в честь отъезда в летний лагерь. Радость предвкушения заполнила детский дом. Ребята курили, слоняясь по двору, в женской спальне творилось невообразимое: на всех кроватях валялась одежда и косметика, дымились щипцы, которыми девочки накручивали волосы, в воздухе стоял запах лака для волос. Кто-то тайком разливал вино. Романтичная Лиза включила музыкальный центр. Из динамиков заиграл главный хит того года:

    Я к нему улечу в небо.

    Я за ним упаду в пропасть.

    Я за ним – извини, гордость…

    Наташа подсматривала из-за шкафа. Все это было похоже на репетицию маленьких невест, которые знают наверняка, что самый главный, самый жирный кусок счастья достанется именно им.

    В одиночестве город казался теплым и безопасным. Никого не боясь, она разглядывала здания и витрины в них, дотрагивалась до лестниц и фонарных столбов так, словно они живые, словно она обнимает их. Его звали Муса. Он плохо говорил по-русски. Только смотрел на Наташу красивыми черными блестящими глазами, улыбался. За день она проголодалась – Муса купил чебуреков и два коктейля в жестяных банках. До этого Наташу никогда не угощали. Близость случилась быстро, в подъезде. Муса сделал все сам. Когда он закончил, то не поцеловал Наташу, как она ждала, а лишь продолжал улыбаться. Наташа смутилась, проворно вернула бриджи на место. Взяв ее за руку, он быстрым шагом отвел ее обратно, туда, где встретил – на Олимпийский проспект. Что-то неразборчиво сказав, Муса скрылся в темном городе, который только притворяется освещенным тысячами огней. Наташа долго сидела на корточках, прислонившись к ограде Екатерининского парка. Мимо нее проходили оживленные компании, проезжали красивые машины. Желания оставили ее, в голове не было мыслей. Хотелось вымыться.

    Вернувшись, она тихонько прошла мимо вахтера тёти Лиды и легла в кровать. Омерзительно гадкими представились ей звуки музыки, грохотавшей в актовом зале. Казалось, стены и потолок закружились и вот-вот упадут. Наташа заснула, и никто, даже она сама, не заметил, как тихо плачет она во сне.

    В воскресенье вместе со всеми Наташа уехала в лагерь. Там, где ее по-прежнему никто не замечал, она старалась прийти в себя. Воспоминания той ночи не хотели оставлять ее. Физическая боль, оставшаяся после встречи с Мусой, трансформировались в боль душевную. Восторженный дайвер-новичок, погружение за погружением теряющий слух, вероятно, понял бы Наташу, если бы оказался в числе ее знакомых. На стандартном обследовании по окончании смены беременность Наташи вызвала грандиозный скандал. На крики гинеколога сбежался весь медперсонал, вожатые и ребята. От страха и публичного унижения Наташа закрыла голову руками. Во время неразберихи чей-то кулак ударил её в лицо.

    Через три дня Наташе сделали аборт. На темно-зеленой «девятке» директор отвез ее в больницу. В дороге он старался не смотреть на Наташу. Первый раз в жизни она чувствовала к себе столько внимания, но внимания презрительного, нехорошего. Это сильно огорчало ее. Хотелось к маме, чтобы та заступилась, не дала говорить про нее плохо, не дала обижать. После операции Наташа провела неделю в пустом детском доме, после чего ее вернули обратно, к ребятам, которые дружно, все вместе, чтобы не надорваться, держали для нее наготове клеймо потаскухи. Люди смотрели на Наташу так, словно она нечистая, словно так и не вымылась после подъезда, где ей улыбался Муса. Одни ребята с насмешками отказывались сидеть с ней рядом. Другие не разговаривали, делая вид, что не слышат Наташиных слов.

    «Что? Что я сделала им? Разве не касается это только меня? За что они так со мной?» - думала Наташа, когда каждая, проходя мимо, считала делом чести дать Наташе затрещину. Вопросы быстро кончились. Вскоре Наташа поверила в то, что она есть «чумная», «развратная», «ни на что и никогда не способная, кроме как разносить заразу», «отъевшаяся моль». Никто не видел ее страданий, они поселились глубоко внутри, изъедая душу. Пробуждаясь утром, она видела в окно небо: такое грязное и серое, что ей хотелось взять тряпку и стереть с него пыль.

    В детский дом привезли большую партию одежды – на осень. Началась радостная, вместе с тем животная суета. Каждый и каждая старались утащить из огромной кучи тряпья как можно больше упакованных в целлофан спортивных костюмов, коробок с кроссовками, джинсов, платьев и кофт. Наташа несколько минут всматривалась в груды ткани, затем проворно выхватила оттуда красный плащ из лакированной клеенки. Примерив, Наташа решила, что плащ нарядный. Кто-то забыл в туалете тени – ничего, они ей пригодятся… «Пора раскрыть свою индивидуальность», - как брошь на пижаму прикалывала Наташа эту мысль к сознанию. Вечерние улицы с их укромными скверами, палатками, бытовки гастарбайтеров стали ее приютом. Бывало, она по нескольку дней не приходила в детский дом. В том другом, понятном и простом мире, Наташе было хорошо. Она чувствовала себя почти защищенной. Нехитрая еда, водка, непритязательное общение, понятные сердцу шутки, простая частая близость притягивали ее. В душных грязных бытовках, освещаемых тусклым желтым светом лампочки, она ни разу не почувствовала на себе осуждающий взгляд. Гена, Юрий из Молдовы, Асан и Талай из Кыргызстана – с ними Наташа могла успокоиться, зная, что всегда будет в центре внимания. Она – человек, являющий праздник этих грубых, усталых людей.

    На педагогическом совете, созванном по случаю Наташи, сотрудники делились щекочущими нервы подробностями о разгульной жизни, вычитанными из газет по пути на службу. Пригласить Наташу педагоги нужным не сочли.

    Когда двое санитаров, скрутив ее, силком затаскивали в машину Скорой помощи, она оказала такое сопротивление, что следующую неделю в отделении провела привязанной к кровати. Три раза в день ей кололи успокоительные препараты. Она перестала что-либо соображать. Теряла счет времени, не понимала, где находится. Медикаментозное лечение оказалось несовместимым со второй, зародившейся в Наташе жизнью. Случился выкидыш. Наташа начала производить жуткое впечатление. То, что водворилось в ней взамен ребенка, было столь страшным, что люди не хотели приближаться к ней. Не хотела этого и сама Наташа. Поселившись в плаценте горя, которая еще хоть как-то сохраняла разум, Наташа, тем не менее, стала деятельной и бодрой. Контакт с девочками не наладился и здесь. Ее почти никто не замечал. Это было привычным, а потому не важным. В мрачных стенах отделения труд стал ее радостью. Неожиданно для себя, Наташа была полна сил. Она рано вставала, тут же принималась помогать санитаркам мыть, чистить, убирать. Не жалея себя, старалась везде успеть, всем угодить. Не брезговала даже Ленкой и теми, кто был в ее палате. Медсестры, санитарки были довольны. В записях журнала стали появляться положительные отзывы.

    Не считая коротких проблесков вольной жизни, она провела в больнице два с половиной года. Думая о каждой следующей выписке, Наташа боялась, что окончательно разучилась жить вне этих стен.

    Юлия Геннадиевна, именно так она просила называть себя, устроилась работать в подростковое отделение накануне последней Наташиной госпитализации. Муж бросил ее, оставив на содержание дом в Подмосковье и двух подростков-сыновей. Никогда не работавшая, она обратилась к знакомым, которые временно подыскали ей место. Из-за доброго сердца, из-за внешности, словно выражавшей материнскую заботу, девочки звали Юлию Геннадиевну не иначе, как просто Юля.

    Она хорошо относилась к ним, часто угощала остатками из кухни, умела утешить ту, к которой никто не пришел в часы посещений, заступалась за тех, кого задирал коллектив. Ее внимание привлекла больная несчастная Наташа, с хаотичностью мухи бегавшая по отделению, исполняя приказы. Часто Юля говорила, будто в никуда: «Жалко ее, пропадает». Она стала покупать Наташе сигареты. В дни Юлиного дежурства та запиралась одна в туалете и могла курить там столько, сколько хотелось. Юля баловала Наташу гостинцами из дома, а самое главное, общением. С самого начала она приняла решение ни о чем не расспрашивать девочку. Несколько месяцев просидели они вдвоем на ночной кухне. Пили чай с Юлиным вареньем и казенным хлебом, делились мнениями обо всем на свете, кроме собственной судьбы, пока Юля, наконец, не нашла другую работу. Случилось это в недельном перерыве между сменами. Сказать об этом Юля приехала к Наташе отдельно. Она стала первым посетителем в ее жизни.

    - Там лучше условия, больше денег, опять же, рядом с домом. Смогу следить за мальчиками, - Наташе казалось, что Юля оправдывается.

    - Тебе когда восемнадцать будет? – спросила она.

    - В феврале, - пробурчала Наташа в ответ.

    Она знала, что за этим последует: «Отлично. Выйдешь отсюда, в люди выбьешься, потом еще навестишь меня с мужем и детками, а я порадуюсь». Нечто подобное говорили на прощание медсестры своим любимицам. «Сейчас скажет, погладит по спине и исчезнет» - Наташа отвернулась.

    - Так это же через три месяца! Как будут выписывать, сразу звони. Я тебя заберу. Будешь жить со мной. Комната есть, работу найдем, куртку тебе купим, сапоги. Только запомни: у меня ни гулять, ни пить.

    Счастье было огромным, сдавило Наташе сердце, она зарыдала.

    - Что ты плачешь, глупенькая, - Юля взяла ее руку, - Лучше веди себя здесь хорошо, слушайся, немного-то осталось.

    Но Наташу было не остановить. Казалось, все унижения прошлых лет вышли наружу, утекали через слезы, чтобы больше никогда не вернуться. Если организм состоит из воды на восемьдесят процентов, то в эти минуты из Наташи вылили восемьдесят процентов боли и залили на их место восемьдсят процентов любви. Оставив Наташу мечтать о новой жизни, Юля уехала домой. На следующий день она позвонила старшей сестре, единственному начальству, к которому у нее был доступ. Юля хотела уговорить женщину поспособствовать Наташиному высвобождению, ведь перевод ее во взрослое отделение был более чем возможен.Старшая сестра озадаченно ответила:

    - Юлия Геннадьевна, вы сами не осознаете, во что ввязываетесь. Она больная девочка. Зачем она вам?

    - Зачем людям дети? Если я не заберу, что же ей, под забором умирать? Квартиру таким не дают…

    - Не дают, верно, - согласилась Антонина Федоровна.

    - Поймите меня, я не на курорт везу Наташу. У меня условия так себе, денег мало. Но, что смогу, я сделаю.

    - Хорошо. Я поговорю с врачом. Только учтите: я двадцать пять лет в этой больнице. Практика показывает, что ничего хорошего с такими девочками не случается. А если и случается работа, семья, то через десять лет у нас уже лежат их дочки – наследственность такая…

    - Поживем – увидим, - только и нашла Юля, что ответить.

    Необычно холодным выдался февраль. Наташа почти не выходила из нового дома, куда Юлия Геннадьевна в сером мешковатом пальто в ёлочку, резавшем под мышками, крепко схватив Наташину руку в красной вязаной варежке, привела ее из отделения. Наташа осваивалась. С сыновьями Юли, Женькой и Вадиком, дружба не получалась.

    - Привыкнут, никуда не денутся, - утешала Юля девочку.

    К середине апреля Юля устроила Наташу продавать консервы на тот же рынок, где работала сама. Единственным, что огорчало Юлю, было то, что их торговые палатки стояли друг от друга слишком далеко – у Юли не было возможности следить. За то недолгое время, что они были рядом, Юля разглядела то, что сама Наташа не могла ни объяснить, ни преодолеть. Чем лучше будет становиться их жизнь, тем ужаснее  предстоящая катастрофа. Необъяснимым чутьем Юля понимала это по Наташиному взгляду, по тому, как она молча уходила вечерами, как тихо открывала дверь, возвращаясь в два, а иногда и в четыре часа утра. Сперва Юля кричала на Наташу, пыталась не пустить. Наташа пережидала и исчезала снова. Среди соседей поползли слухи. Их подтверждение не заставило себя ждать. Сколько ни старалась Наташа скрыть растущий живот, он предательски выпирал через одежду.

    - Кто отец? – тихо, так, чтобы слышала только она, но твердо, спросила Юля Наташу, когда после работы вся семья пила чай перед телевизором.

    - Нет отца. Не знаю, - буркнула Наташа. Это был первый подобного рода вопрос в ее жизни. До этого, то, что у ее несчастий должны быть «отцы», не приходило Наташе на ум. Юлия Геннадиевна долго молчала. Наташа начала опасаться, что ее выгонят. Потом Юля сказала:

    - Ребеночек – это всегда хорошо. Вот, что: рожай и иди, работай. Я с маленьким буду. Сидеть буду, кормить, гулять. Он будет мне внуком. Или внучкой. Только работать много, а не шляться!

    Ее слова слышали все. Вряд ли мальчики обрадовались, но так уж было заведено: после того, как ушел папа, с Юлей спорить нельзя. Девочка родилась в конце января. Хорошая, здоровая, разве что длинная и худая – совсем не похожая на маму. Назвали ее Оленькой. Юлия Геннадиевна была счастлива, радовались и мальчишки. Прибегали из школы, чтобы помочь, позаботиться, поглядеть на необычное существо. Новая струя жизни влилась в мир, хороший человек, прекрасный, маленький… Только с Наташей что-то было неладно. Спустя месяц она вышла торговать на рынок. Работала на двух точках, сильно уставала. Ей еле хватало сил, чтобы взять на полчаса малышку на руки перед сном. Тех денег, что она зарабатывала, не хватало на всех, и Наташа, тайно от Юли и мальчиков, ограничивала себя в питании. У нее снова обострился фурункулез. Наташа стала раздражительной, особенно по утрам. В такие минуты любая мелочь: замечание Юли, брошенное на ходу, громкая музыка из комнаты мальчиков, могли вывести ее из себя. Сжавшись в кресле, скрестив на груди руки, Наташа глубоко, медленно дышала, чтобы не наброситься на домашних. Чувство беспомощности, чувство отчаяния стали еще ближе, чем раньше. В мыслях она постоянно что-то оценивала, составляла бесконечные списки, за которые возьмется, как только станет легче. Вскоре ей начало казаться, что Юля осуждает ее. Тяжесть груза была невыносимой. Наташа не соответствует той матери, которую желала себе. Та, идеальная, но, несомненно, существующая, живет внутри нее, давит. Она, словно толстая зеленая змея, поселилась в солнечном сплетении, угрожающее смотрит оттуда на жалкие Наташины потуги, ухмыляется… Меланхолия в ней сменялась гневом и, наоборот.

    Ближе к одиннадцати дом затих. Наташа, осторожно ступая, пробралась в Оленькину комнату с корзиной в руках. Сытая и теплая, девочка спокойно спала. Наташа аккуратно переложила дочь в корзину и вышла с ней на улицу. Идти далеко не было сил. Не хотелось. Наташа устроилась на лавочке прямо за забором, поставив корзину в поздний мартовский снег. На ней были надеты ночная рубашка, бурая кофта из грубой шерсти, синий пуховик, теплые носки и валенки. На Оленьке были лишь ползунки. Рот ей Наташа заклеила лейкопластырем.

    Сидя на обледенелой лавке, Наташа чувствовала, как в душе поднимается злорадство. Она запретила себе смотреть в корзину. Змея, что душила ее, отступила. Испугавшись, она покинула Наташино тело, выползла из него. Перебравшись на черную яблоню, смотрела на Наташу в упор, ждала, что будет дальше. Будто почувствовав беду, проснулась Юля. Не найдя Оленьку, зажгла везде свет. Стала искать, звать. Наташа слышала, как мечется Юля, но ничего не чувствовала. Повинуясь инстинкту откликаться, когда зовут, она поднялась, отстраненно взяла корзину и пошла обратно, к дому.

    Выбежав на крыльцо, увидев Наташу с ее ношей, с абсолютно белым носом, с посиневшими ногами, Юля бросилась в их сторону.

    - Наташенька! Что же ты?! Откуда? Где Оленька?! – причитала женщина.

    Не дожидаясь, пока Юля приблизится, Наташа свернула к сараю.

    - Отстань, Юля, - бросила она безжизненным голосом.

    Ломая снежную корку, в одних носках, Юля пыталась нагнать девушку. Наташа ее опередила. Она зашла и закрыла за собой дверь. Юля осталась снаружи. 

    - Милая, как же ребенок?

    - Так он, всё равно, уже умер…

    Действительно, ребенок, лежащий в корзине на боку, весь белый, распластав ручки и ножки, был мертв. Наташа, опершись о стену, села на корточки. Она поставила перед собой корзину с бездыханной дочкой. В темноте казалось, что Оленька спит. Долго-долго смотрела она на маленькое тельце.

    Вдруг, Наташа ясно поняла, что больше никогда не произведет на свет ребенка. Казалось, в таких обстоятельствах должно чувствовать горе, мучиться невосполнимой потерей. Но ей было хорошо. Всё закончилось. Таких детей, как она, детей от нее, больше не будет. До рассвета еще далеко. Как уютно сидеть в темном сарае, где пахнет сыростью, не чувствовать ничего, ничего не хотеть… Сладкий, удушающий тяжелый ступор обнял Наташины плечи, не дал испугаться. Вспомнилась мама. Наташа прикрыла веки, желая отыскать под их покровом прекрасный яркий мир своих мечтаний. Мир, где у нее, наконец будет золотистая смуглая кожа и светло-русые волосы, грациозные движения и обворожительный взгляд, где все помыслы окружающих будут о том, как завоевать ее расположение. Где Наташа будет Королевой…

    Педагогика

    Александра Бортко.
    16 лет.

    Поступает в сопровождении матери по направлению участковой психиатрической службы. При поступлении предъявляет жалобы на плохое настроение, бессонницу и пристрастие к алкогольным напиткам. Со слов матери, ведет асоциальный образ жизни, не учится в школе, проводит время в комнате у телевизора. Днем общается с "друзьями", алкоголизируется. Употребляет до 5 банок лонг дринка в день. Ворует деньги у матери.

    Диагноз: депрессивное расстройство поведения, алкоголизм.

    К сорока шести годам в жизни Елены Георгиевны Бортко случились два брака и два развода. На развалинах семейного счастья с Еленой Георгиевной остались три дочери: Женя, Саша и Юля. Работала Елена Георгиевна заведующей учебной частью в средней школе. Елена Георгиевна скрупулезно, добросовестно исполняла обязанности педагога: организовала воспитательную работу, помогала методистам и руководителям кружков. По рекомендациям учреждений, занимающихся проблемами воспитания, внедряла новые формы обучения. Елена Георгиевна возглавляла работу по созданию, развитию и эффективному функционированию ученической организации по защите прав учащихся в школе, организовала вовлечение учащихся в кружки и секции.

    Елена Георгиевна не знала наизусть номер и серию своего паспорта, но в ее памяти, как девяносто девять имен Аллаха, четко выстроенные по иерархии применения, сверкали психиатрические диагнозы. Вершину пирамиды освещал телефон психиатрической перевозки.

    Наличие необычных, но нужных Елене Георгиевне познаний, было связано со средней дочерью, Сашей. Две другие: старшая дочка Юля и младшая, Женя, не вызывали у Елены Георгиевны тревоги. К счастью для Юли, она пять лет назад пересекла рубеж совершеннолетия. Влиять на нее законных оснований не было. Юля скромно несла тяготы семейного бюджета, трудясь в телефонной компании. Женя, как самая младшая, занимала наиболее выгодное положение. Елена Георгиевна любила Женечку, возлагая исполнение собственных желаний юности вместе с принципом «устроиться потеплее» на тринадцатилетние плечи. Женя, единственная из троих, ездила летом в платный санаторий, получала частые подарки. Елена Георгиевна проверяла у нее уроки, и, даже купила собаку… Пес по имени Лорд, подобрался удивительно схожим с матерью семейства. Был коренаст туловищем, худ на руки и ноги. На теле и голове Лорда среди странноприобретенной в молодом возрасте седины, выбивалась черная кудрявая шерсть. Глаза Лорда были голубыми, что для собаки редкость.

    Третьей дочери, Саше, с Лордом играть не позволяли. Как не позволяли многое другое: отмечать дни Рождения, иметь подруг, с которыми можно пойти в кино, слушать любимую музыку. Елена Георгиевна регулярно сдавала Сашу в детское психиатрическое отделение, где та привыкала не думать о праздниках и слушать ту музыку, которую другим девочкам привозили родители. В отношениях с ними Саша прочно усвоила жесткую тюремную структуру. Она безжалостно расправлялась с врагами, брала под свое крыло тех, кто давал ей общение и тепло. Во время завтрака она ходила меж столов, отбирая хлеб и масло. Несогласных Саша молниеносно била в живот. Позже она распределяла еду: большая часть уходила санитаркам, затем Саша откладывала несколько кусочков себе на вечер. Оставшееся раздавалось «приближенным». Главные ценности детского отделения: сигареты, еда и дружба персонала были ее оружием в борьбе с монотонными буднями.

    У наблюдавших за ней создалось впечатление, будто Саша вполне довольна судьбой. В ее деятельной, полной замыслами и эмоциями жизни, казалось, не было места отвлеченным размышлениям, печали, мечте. Мужество, с которым она сносила выпавшую ей долю, восхищало. Как ни в чем ни бывало, Саша жила материнскими циклами: пять-шесть месяцев в году она проводила в отделении. Происходящую с ней несправедливость Саша сознавала как должное. Никогда от нее нельзя было услышать жалобы или ропота. Сохранив глубокий пиетет к матери, она отстраненно, словно сводку биржевых котировок, констатировала совершенные тою злодеяния.

    В больнице Саша не училась. Преподавательница, невзрачная старуха, в любое время года носившая коричневый твидовый костюм, диктовала из учебников номера заданий, но никогда не объясняла материал. Она боялась Сашу, предпочитая обучать тех, кто потише. Она сторонилась здоровых девочек, выделяя других, с печатью недуга на лице. Однажды Саша даже провела эксперимент. Самый родной ей человек, Танечка, была отправлена лазутчиком в «школу». Млея от кротких серых глаз, от детской фигурки, вслушиваясь в Танечкин нежный голос, «твидовая юбка» приняла ее в свое гнездо. Сашин замысел был таков: доказать прежде всего самой себе, а затем и подругам бесполезность учения. Две недели подряд Танечка из задачи в задачу копировала одну и ту же геометрическую теорему, чертя одни и те же чертежи, не меняя номеров заданий. «Твидовая юбка» брала тетрадь и несколько секунд смотрела в нее неподвижным взглядом. Результатом ее исследований всегда становилась пятерка с минусом. Откуда брался минус, никто не знал.

    Танечка Сашино задание выполнила, но для себя решила разобраться. Долго, вкрадчиво и подробно объясняла она что-то педагогу...

    Та выслушала Танечку молча, щеки ее покрылись темными пятнами – Таня была изгнана навсегда. Саша могла вволю глумиться. Она продолжала жить одним днем. Оставалась возможность удачно выйти замуж. Встретить того, кто полюбит, распознав в Сашином сердце желание быть любимой. Несмотря на то, что в безрадостных условиях больничного быта ей удалось сохранить очарование, отношения не складывались. Коротких периодов, между тем, когда мать вынуждали забрать Сашу, и ее возвращением в отделение было недостаточно, чтобы освоиться. Саша не знала, как общаться, когда ничто не угрожает, не умела дружить не из корысти. Тех, кто брался ей это показать, она, в конечном итоге, жестоко использовала. Ее молодой человек, Андрей, возвращаясь домой в день зарплаты, был избит какими-то гопниками, Отобрали деньги и все документы. О документах Андрей переживал уж очень сильно. Когда Саша сказала ему, что паспорт случайно подбросили в ее почтовый ящик, Андрей почему-то безмерно расстроился. Больше она его не видела. Саша не знала, как случилось, что ценность личности измерялась в ее жизни материальными благами. Она не всегда хотела так поступать. Просто, Саша привыкла. Как привыкли ее сестры: одна сознательно, другая интуитивно, подражая старшей, незримыми для Саши уловками, подставлять ее под удары холодного безжалостного чудовища, заведующей учебной частью средней школы, Елены Георгиевны Бортко.

    Добросовестные люди

    Ермолова Татьяна.
    16 лет.

    Поступает по направлению сексопатолога в сопровождении матери. Предъявляет жалобы на пониженное настроение, на тягостное душевное состояние:"меня никто не хочет понять, я нахожусь со всеми в конфликте". Со слов матери, имела сексуальные контакты с другой девушкой 18 лет, которая в нее влюблена. Настроена на лечение положительно. Росла и развивалась в неполной семье. Является учащейся колледжа. Без острой психопатологии на момент осмотра.

    Диагноз: Ситуационная депрессия, расстройство половой идентификации.

    Есть люди, которые во всем слушают других. Не то, чтобы они безвольны или склонны ко внушению. Напротив, они несут по жизни убеждение, что советы и предписания, которые им дают, обязательно сделают их жизнь лучше. К ним, к людям внимающим, прислушивающимся, относилась мама уже знакомой нам по авантюре с «твидовым костюмом» Тани Ермоловой, Нелли Романовна.

    У Тани всегда было много подруг. Девочки стремились находиться в её обществе, в её доме, участвовать в её интересах. Танин характер был невероятно легким, от нее веяло радостью, простой веселостью сердца. Ее чувство юмора, не навешивающее едких ярлыков, а доводящее до пика градус дружеского счастья, делало Таню нужной, необходимой.  Девочки тянулись к Тане, потому что она не выставлялась, не видела подруг своим фоном. Она считала их важными, неотъемлемыми частями их общей жизни. Только она могла, лёжа всю ночь в обнимку с подругой, называть ее «хомячком Хомой» и другими нелепыми именами, создать атмосферу смешную и неестественную, в то же время пропитанную теплотой…

    Таня делала успехи в учебе, играла на скрипке, не прекословила маме. Отношения между ними едва можно было назвать близкими. В том, что касалось дочери, Нелли Романовна руководствовалась родственным долгом. Единственной вещью, которая тревожила Нелли Романовну, было то, что у Тани не было должного общения с противоположным полом. Таня не избегала мальчиков: ей мог позвонить одноклассник, она не отказывалась от прогулок, если в компании был чей-то ухажер, принимала приглашения на медленные танцы на дискотеках. Но мама не видела у Тани ни интереса к молодым людям, ни переживаний о них, свойственным девочкам ее возраста. Чем ближе Таня приближалась к семнадцатилетнему рубежу, тем более пристально Нелли Романовна стала присматриваться к поведению дочки. Ей в глаза стало бросаться то, что ранее не могло вызвать беспокойства. С некоторыми девочками Таня держалась за руки, они обнимались. Слишком заботливо, как ей казалось, ухаживали друг за другом, дарили друг другу поцелуи, похожие и, в то же время нет, на те, какими обмениваются при встрече и прощании обычные знакомые. Тревога Нелли Романовной еще больше усилилась, когда оставшаяся, по обыкновению, в выходные на ночь Олеся, провела целый час в ванной с ее дочкой прежде, чем они вышли завтракать. От шума воды Нелли Романовна не смогла ничего расслышать. Кода девочки вернулись, по их лицам ничего «такого» ей прочитать не удалось. Но, после этого случая, какое-то раздражающее неудовольствие стало ежедневно свербеть в мыслях Нелли Романовны.

    На работе, во время обеденного перерыва, она выжидала удобный момент, чтобы ненароком задать вопрос о тревожащей ее ситуации. В том, что с Таней случилась беда, Нелли Романовна не сомневалась. В многолетней погоне за стабильностью, Нелли Романовна отказалась от сопереживания другим. В ее жизни давно ничего не происходило. Она не различала нюансы. Муторно было думать, неохота вникать.

    Два часа дня. Офис-менеджер Раиса задергивает шторами два больших окна в столовой. От них начинают лететь пылинки. Солнце, играя в веселую игру, не уходит. Даже через плотную бархатную ткань лучи согревают комнату. Оно останется, будет дожидаться, когда его впустят. Присутствующих охватывает чувство покоя, словно они только что плотно поели. Хочется спать.

    - Девочки, вот, послушайте, сегодня в метро купила журнальчик.

    Раиса зацепила с соседнего стула сумку. Проворно достав оттуда журнал, детским треугольничком заложенный на нужной странице, прочитала: «Певец N., собирающийся в начале октября дать несколько концертов в Москве, недавно был замечен репортерами в обществе неизвестного молодого человека на одной из вечеринок в Лондоне. Как сообщает источник, их общение явно выходило за рамки общепринятой мужской дружбы. Сам N. и его спутник, застигнутые врасплох на выходе из ночного клуба, от комментариев отказались, поспешно уехав в автомобиле N.. Редакция не оставляет попыток связаться с женой N., проживающей с детьми в загородном поместье. По слухам, N. сблизился с юношей во время своего гастрольного тура по Америке, организацией которого и занимался молодой человек».

    Все в комнате оживились:

    - Ой, как всё это интересно!

    - А фотографии есть?

    - Есть две, но только темно, почти ничего не видно.

    Журнал пошел по рукам. Когда он оказался у Нелли Романовны, она почувствовала, что держит в руках драгоценную возможность.

    - И вправду он!

    - А мальчик вроде «ничего», хорошенький такой, высокий… - веселились сотрудницы.

    - И куда они только смотрят, что им, нормальных женщин мало?! – сказала Надежда, считавшаяся экстравагантной женщиной. К тридцати пяти годам она была несколько раз разведена, и сейчас как раз находилась в предвкушении нового чистого счастья. За вычетом несущественных географических, социальных и моральных аспектов, статья могла иметь к ней непосредственное отношение.

    - Да что говорить, девочки?! У нас таких тоже предостаточно. Может, и правы были те, кто за это в тюрьму сажал, – высказалась главбух Алевтина, - хотя, сажать – зверство. Я все-таки считаю, что подобный образ жизни есть не что иное, как болезнь. Болезнь можно и нужно лечить. Есть квалифицированные врачи, которые подобными проблемами занимаются. Так что, если жене дорог N., она его отведет к врачу, его посмотрят, побеседуют, выпишут лекарства, и все будет в порядке.

    Настал момент для Нелли Романовны.

    - Что это за врачи, Алевтина? Психологи?

    - Не психологи, а психиатры. Психолог в таких вещах не поможет. Психолог, он, известно, что делает: уверенности в себе добавляет, учит от конфликтов на работе уходить, и все в этом духе. А психиатры, те и с влечением работают, и с чем похуже. Страсть  вещь неконтролируемая, по доброй воле человек от нее отказаться не может, это всем известно, - ответила Алевтина.

    - А вот интересно, - продолжила Нелли Романовна, - и у нас этим занимаются?

    - Занимаются, и еще как! – заверили ее остальные.

    Раиса вспомнила: - Я в газете одной читала, что природных гомосексуалистов около пяти процентов. Получается, что каждый двадцатый…

    Надежда ее перебила:

    - Нель, представь, что было бы с родом человеческим, если не лечить!

    Нелли Романовна уточнила: - Как лечить, в детстве?

    - В детстве, конечно, лучше всего. Только не у всех детишек заметно. Наверное, как и с любой болезнью, при обнаружении первых признаков.

    - Не жалко душу ребенка родителям насиловать? – заваривая чай, бросила через плечо Раиса.

    На минуту-две в столовой воцарилась тишина. Затем Алевтина дала ответ. Она и не подозревала, что сказанные ею слова решат судьбу девочки Тани, которую она никогда не видела.

    - Не жалко. О жалости здесь речь не идет. Когда у ребенка гастрит, он разве хочет лечиться? Нет. Он будет продолжать тайком есть вредное, и плакать от резей в животе. В этом случае то же: пока родители не примут мер, ситуация будет становиться только хуже. Что до ужасов больниц, то это выдумки. Мы не в шестнадцатом веке.

    Обычные больницы, которые лечат обычные болезни, тоже - не дворцы и не отели. Однако мы туда ложимся, потому что нам нужна помощь. Потерпит ребенок месяц-другой, зато вырастет нормальным человеком. Придет потом к маме и папе и скажет им «спасибо», что не позволили ему, его не оставили.

    Выдав столь удачную, складную речь, она покрылась маджентовым румянцем, щеки Алевтины стали больше, подбородок сам собой выдвинулся вперед. В этот момент Алевтина казалась себе искушенным человеком. Она любила бросать в разговоре повелительные реплики, любила самоутверждаться. Жаль, обед подходит к концу, и она не успеет блеснуть словами "комфортно", "положительные эмоции", "энергетические лучи".

    Оказавшись в больнице, Таня вела себя спокойно. Охотно отвечала на вопросы лечащего врача, была вежлива с персоналом и дружелюбна с девочками. Почти сразу ее перевели в лучшую палату, просторную и светлую. В палате даже висели занавески, и от этого на душе становилось чуточку веселей. Танина хрупкая, светлая натура быстро привлекла внимание Саши, Анжелы и всей их компании. Она оказалась под их покровительством, что означало общую еду, общие вещи и круглосуточное нахождение вместе с ними. Особенно близка Таня стала с Сашей. У нее не было привычки оценивать, но, когда Таня проводила ночи за разговорами с Анжелой, казалось, необъяснимый, фиолетовый туман плывет по ее телу, закрадывается в мозг, в легкие. Чувство неизбежного фатума, которое источал этот бездумный туман, пугало ее. Таня понимала, что еще немного, и ей не выбраться из его стальных лап. Безразличие и оппортунизм, присущие Анжеле, передадутся и ей.

    Как Анжела начнет она мыслить, как Анжела действовать, как Анжела не любить. Сведя дружбу до банальных мелочей, Таня остановилась. Ее привлек другой человек. Поначалу Таня даже опасалась Сашу: слишком та была низменна, груба. Саша отлично следовала архаичной структуре отношений, до сих пор сохранившейся в тюрьмах и психиатрических больницах – «отбирай хлеб и властвуй». Сама себе она вряд ли бы ответила, зачем. Может быть это и был ее дар, талант, единственное занятие, позволявшее оставаться человеком. Саша была воплощением Хаоса. Никто не знал, что ей захочется сделать, сказать, кого втоптать в грязь, а кого, наоборот, приблизить к себе. Люди разбивались о нее. Израненные, раздасадованные прятались на своих кроватях, чтобы потом покориться. Когда они впервые встретились взглядами, Таня почувствовала, что Хаос, приблизившись к ее упорядоченному, как образцовый цветник, Космосу, на миг остановился. Он давал ей секунду на раздумье: попытаться убежать и быть раздавленной, или же самой добровольно нырнуть в него. Таня нырнула. Она поборола страх исходившего от Саши ощущения беспутья. Ей, так долго носившей в сердце жажду любви, жажду настоящего чувства, которое, верила она, должно непременно войти в ее жизнь, было по-детски радостно оттого, что оно, наконец, пришло. Позже, ужиная с Сашей на протяжении нескольких месяцев, принимая с ней ванну, рассказывая перед сном истории, Таня разглядела в ней свет. Ей открылось, насколько Саша ранима, насколько наивны ее представления о мире, как неприспособлена она для реальной жизни. В сердце ее пришло сострадание. Саша нуждалась в ней больше, чем показывала – это Таня знала наверняка. С каждым днем всё более срастаясь, они существовали в тесных стенах отделения: добрая девочка, лелеющая свое счастье, высшее счастье жить для другого и покореженный монстр, греющийся в лучах ее любви.

    Определив дочку в отделение, Нелли Романовна сама себе выделила, как бы вырезала отрезок покоя. Она устала от дочери. Впервые в жизни пространство квартиры, график жизни принадлежали только ей одной. Врач объяснил ей, что проблема, которая лишь возможно, есть у Тани, не излечивается. Единственный выход, который можно предложить Нелли Романовне – прохождение Таней интенсивного курса седативных препаратов, подавляющих сексуальное желание. Танина мама согласилась оставить дочь на какое-то время в больнице, чтобы тут ее «понаблюдали». Она исправно носила в отделение блоки сигарет и сладости, чему Таня и Саша были несказанно рады. На увлечение дочки она не обращала внимания, хотя не заметить его не могла. Нелли Романовна дала на этот раз мудрый совет себе самой: довериться квалифицированным специалистам.

    Шло время. Тане все меньше хотелось выйти из больницы. Почти каждый день начинался со взрыва смеха, был полон приключений. Таня и Саша прекрасно сознавали абсурдный ужас своего положения, но мир, который они себе построили, их собственный маленький мир, казавшийся таким огромным, таким многогранным, давал им чувство превосходства. Они гордились тем, что было у них, и в редкие минуты трезвого несчастья у Тани и Саши сжималось сердце при мысли о разлуке.

    Во время обхода врач сообщил Тане о скорой выписке.

    - Но, ведь Сашу тоже выпишут? – спросила она.

    - Выпишут, конечно, - был доброжелательный ответ.

    - Когда?!

    - Посмотрим, Таня, посмотрим.

    Через несколько секунд Таня уже видела перед собой удаляющиеся спины врача и сестер. Они не стали отчаиваться. Таня пообещала ждать. Ждать сколько потребуется. Твердо решила она по выходу пойти работать, чтобы, навещая свою Сашу, иметь возможность привозить ей все самое вкусное, все самое лучшее. Они стали жить будущим; придумывали его себе каждый день, подробно перебирая возможные варианты. Будущее не пришло.

    При выписке Тани Нелли Романовна получила второй совет со стороны. В кабинете лечащего врача, Нелли Романовна услышала: «Вот рецепты. Не стоит прекращать прием лекарств. Важно стабилизировать ее состояние».

    - Сколько точно по времени Тане необходимо принимать препараты? – задала она резонный вопрос.

    - Точно… сказать пока что ничего нельзя. Вам нужно будет наблюдаться.

    - В этой больнице?

    - Вряд ли. Я выпишу направление в районный диспансер. Там будут следить за состоянием Танечки. Повторная госпитализация может не понадобиться, ведь она спокойная девочка.

    Слишком, слишком спокойной становилась Таня с каждой неделей пребывания дома. Вернуться в колледж она не смогла. Вписаться в учебный процесс оказалось невозможным. Об устройстве на работу не могло быть и речи. Ей почти все время хотелось спать, а когда спать не хотелось, хотелось есть. Таня стремительно набирала вес, перестала за собой следить. Однажды, поехав навестить Сашу, она пропустила прием лекарств. У нее закатились глаза. Сколько она не старалась опустить зрачки, они не возвращались на место. Еле добралась она домой, выпила спасительных таблеток и заснула до утра в четыре часа дня. На приеме в диспансере Нелли Романовне посоветовали занять дочь плетением из бисера. Это должно было помочь работе Таниного мозга. И действительно, рукоделие на двадцать-тридцать минут выводило ее из полумрака.

    Первое время Таня ездила к Саше каждый день. Навещать Сашу в отделении, как оказалось, было запрещено, они подолгу смотрели друг на друга в окно. Постепенно промежутки стали увеличиваться, пока, наконец, Саше некого стало ждать. Вдобавок, она никак не могла дозвониться до Тани. Нелли Романовна из раза в раз повторяла монотонное: «Таня спит. Перезвоните позже». Саша догадывалась, что происходит. Она знала, что психотропные препараты способны сотворить с человеком. Но все же в ней теплилась надежда.

    Наконец, Сашу выписали. Перемены, которые она увидела в Тане, заставили Сашу жестоко мучиться. Она потеряла ее, в этом не было сомнений. В Таниных серых глазах больше не было веселых искорок, не было страсти, не было печали. Из нее ушла жизнь, ее из Тани высосали. В отчаянии, со злобой на систему, душившей ее, Саша стала трясти Таню за плечи. Она уверяла Таню, что нужно перестать быть покорной, нужно остановиться. Саша уговаривала ее уйти от матери, остаться с ней. Вместе они будут сильными, они станут по-настоящему счастливыми.

    - Нам же некуда идти, - тихо сказала Таня, и это было правдой.

    В доме случился скандал. Внутренним чутьем Саша умела определять настроение матери. Услышав утром тяжелый шаг Елены Георгиевны, Саша почувствовала приближение беды. Грохот посуды, дребезг хлопающих дверей подтвердили опасность.

    - Скорее бы ты сдохла, бездельница! - услышала Саша за стеной. - Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя!

    Саша спрыгнула с кровати, заметалась по комнате, не зная, где спрятаться, прижалась к стене. Крики нарастали. Саша застыла, старясь не дышать. Дверь распахнулась, Елена Георгиевна ворвалась в комнату. Мать кричала на Сашу, обзывая ее последними словами. Она перевернула ее постель, разбила, разбросала косметику, порвала Танины фотографии. Кряжистая, с короткими седыми волосами, с красным лицом, она вцепилась в Сашины руки и стала толкать в коридор. Сестры помогли открыть дверь.

    - Пусть она уходит! Пусть убирается! – визжали Юля и Женя.

    Елена Георгиевна изо всех сил толкнула Сашу с лестницы вниз.

    - Куда ты ее, мама, она же сбежит?! – вопили сестры.

    Саша скатилась по бетонным ступеням и уже не смогла подняться. Боль пронзила левую ногу. «Сломала» - решила Саша. Елена Георгиевна переводила дух. Внимательно, сжигая презрением Сашину фигуру, изучала немощное положение дочери. Саша с мольбой смотрела на нее.

    - Не надо, мама, пожалуйста, не надо, - проговорила она.

    Елена Георгиевна резко повернулась, вошла в квартиру и захлопнула дверь. Саша услышала приказ: «Юля! Вызывай перевозку».

    - Так она же уйдет…

    - Не уйдет, даже не двинется. Полежит, подождет…

    В квартире засуетились, залаял плешивый Лорд. Превозмогая боль, Саша поползла. Пролет, еще пролет… Осталось совсем немного. В соседнем доме есть лифт – она знает код подъезда. В черном халате с красными маками Саша ползла по февральской грязи. Сестры заметили ее из окна.

    - Мама, уходит!

    - Куда?

    - В девятый дом.

    - Ничего, Женечка, из девятого заберут, в девятом достанут.

    Саша этого не слышала. Она почти была у цели. Оперевшись на скамейку, стоящую возле подъезда, она набрала код. Железная дверь зажала ей ноги, боль стала невыносимой. Двенадцатый этаж. Она добралась до окна и открыла его. Перед самым прыжком Саша сказала кому-то… «Прощай».

    Кем ты будешь, когда вырастешь?

    Долгих Сергей.
    17 лет.

    С 7 лет регулярно проходит стационарное лечение с диагнозом полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении. За годы болезни сформирован стойкий дефект личности по апато-абулическому типу. Инвалид второй группы по психзаболеванию. В контакте безучастен, безразличен, жалоб не предъявляет. Пассивно- подчиняем, нецеленаправлен. Ни с кем не общается. Подготовлены документы для отправки в психоневрологический интернат.

    Диагноз: параноидная шизофрения с непрерывным течением с преобладанием апато-абулического дефекта психики.

    За неделю до Сережиного восемнадцатилетия его маме, Виктории Александровне, позвонили из больницы. Врач пригласил для разговора. Более всего Виктория Александровна опасалась, что Сереже стало хуже, и тогда план, тщательно приводившийся в исполнение эти годы, придется отложить. Она собралась, и до обеда была на месте. В кабинете пахло хлоркой – видимо, пол мыли совсем недавно. Виктория Александровна хорошо знала обстановку: на подоконнике стояли пластиковые горшки с геранью, настенные часы, исполненные под наручные, из псевдозолота, наводили тоску гротескным видом. Немногочисленная мебель: деревянный темно-коричневый стол  врача, его белое кресло, два стула с бордовой обивкой для посетителей требовали замены. Словно яркие заграничные попугайчики смотрелись лежащие на столе буклеты и календарики, в которых фармацевтические компании предлагали свои продукты. Около двадцати минут Виктория Александровна ждала, пока освободится врач.

    Наконец, он пришел. Его приятная наружность таяла пропорционально исходившему от него холоду.

    - Здравствуйте, как вы поживаете? – по привычке боязливо поздоровалась Сережина мама.

    - Здравствуйте, не беспокойтесь, - приветствовал ее врач.

    - Случилось что-то серьезное? – Виктория Александровна прямо перешла к делу.

    - И да, и нет. Понимаете, Виктория Александровна, идет время, Сережа вырос. В связи с этим, в связи с тем, - он вдруг откашлялся, - что подходит его совершеннолетие, вам, так или иначе, пора сделать выбор.

    -Выбор?

    - Да. Выбор, где будет дальше находиться Сережа. Со своей стороны, я вижу два варианта. Один интернат находится на Коломенской , там отличные условия. Больным даже разрешают держать домашних животных… Но он находится чуть дальше от вас, чем другой, что на Щелковской. Правда, условия содержания там, сами понимаете… -  врач улыбнулся, скривил губы, убрал глаза в пол.

    Казалось, ему было стыдно за свои слова. Но это было не так. Параллельно врач думал о чем-то своем. Мимика его выражала совсем чуждые, не относящиеся ни к Сереже, ни к больнице, мысли. Сам не замечая, он облизывался.

    - Спасибо вам за заботу, но я хочу забрать Сережу домой, - сказала мама.

    - Разумеется, как здесь, так и там, вы сможете брать его на выходные. В интернатах правила более гибкие, если хотите, будете брать его даже среди недели, - едва заметно раздражаясь, ответил врач.

    - Спасибо еще раз. Я имела в виду, что хочу забрать Сережу домой насовсем.

    - Насовсем?! – в растерянности врач ухмыльнулся.

    - Если можно, то прямо сейчас, - вдруг, решимость, столь долго ждавшая своего часа, проснулась в Виктории Александровне. Она чувствовала: лишние проволочки только истерзают сердце, принесут скуку, маяту, - пожалуйста, подготовьте документы.

    Врач уже сталкивался с подобной реакцией у других родителей. Их самопожертвование он относил на счет чувства вины, мягкотелости, желания геройства. Он презирал таких родителей. Ведь, казалось ему, они только и ждут, чтобы их отговорили. Им это нужно, чтобы засыпать потом с чистой совестью, чтобы он сотворил им оправданную совесть. Более того, врач знал, что те, кто демонстрировал ему полные муки взоры, кто яростно кричал о милосердии и человеческом достоинстве, уже через полгода переставали навещать в интернате своих детей. Как отвратительно было ему смотреть, когда они, вытянувшись, словно стелы, слушали об обреченном положении ребенка, а ноги их, он видел это, напрягались, пытаясь вынести тело прочь из стен больницы. «Ничего не поделаешь. Придется играть спектакль» - решил про себя врач.

    - Виктория Александровна, - мягким, увещающим голосом обратился он к ней, - поймите, бывают, конечно, чудеса. На то они и чудеса, чтобы случаться редко, крайне редко… Не остается сомнений, Сережа болен, неизлечим. Болезнь будет разрушать его и дальше. Не забывайте, он уже мужчина. Ухода же он требует как ребенок. Его поведение асоциально. Внутри нормальной среды он неадекватно реагирует на ситуации, а значит, будет уходить в депрессии. Это – чистая физика тела. И так до старости…

    - Я благодарна, что вы пытаетесь помочь Сереже, но я знаю, на что иду. Мне не стыдно за него. Еще раз прошу, дайте на подпись документы.

    - Такие документы Виктория Александровна, быстро не делаются. Вам придется подождать, пока все будет готово. Две недели, а может быть, три…

    - Тогда я заберу его сейчас. Под расписку. Позже приеду, и вы все оформите.

    В ее голосе было что-то настоящее, борющееся, материнское. Врач сдался. Подобной интонации, подобной силы он не встречал ни у своей матери, ни у одного из родителей пациентов. Достав из ящика стола бланк, заполнив его, врач протянул листок Виктории Александровне:

    - Хорошо. Идите за Сережей…

    Врач не знал, что те десять лет, пока Сережа был в больнице, его мама, Виктория Александровна работала, как может работать лишь самовлюбленный карьерист для того, чтобы в их квартире была не одна, а две комнаты. Чтобы, уходя утром на работу, она знала – за ее Сережей присматривает профессиональная сиделка. Скорым шагом, почти бегом, мама пересекла больничный двор, залитый майским солнцем, в котором знала каждый кустик, чтобы собрать Сережины вещи. Теплый ветерок, напоенный ароматом свежей листвы, гладил руки, играл русыми волосами. Казалось, что и люди, встречавшиеся на пути, и постройки справа и слева, и даже дорожка, по которой она ступала, исполняют про себя ликующую  мелодию. Будто тоже знают ее сокровище: сокровище жертвы, милосердия. Если она оставит Сережу в больнице, вся сила одиночества обрушится ей на плечи, переломит хребет. Щемящее чувство отчаяния, внутреннего протеста захлестнет грудную клетку, скует мышцы незримым параличом жалость к себе, недоумение. Ни разу за десять лет она не дала себе забыть, что Сережа нуждается в ней. Пусть не узнаёт ее, не узнаёт себя.

    Когда они будут переходить дорогу, и Сережа Долгих, и космонавт Джо, и Андрюша Плешивцев - все, кем бы он ни считал себя в данный момент, вложат свою руку в ее руку. Это будет правильно и естесственно. По вечерам делать массаж мышонка, а утром проснуться оттого, что он дует в пластмассовый саксофон. Каждый день переживать момент, когда появляется второе дыхание. Когда все, что терпишь, все, чем жертвуешь, кристаллизуется в одно-два ничем не заменимых мгновенья, распирает счастьем. Когда ты - его мама, а он - твой сын.

     

     

    Диагнозы ставил врач-психиатр Максим Кучеренко.